Каждый раз, когда в информационном пространстве появляется тема ЛГБТ, особенно в связи с проведением очередного Марша равенства, можно с определённой уверенностью предсказать реакцию части христианского сообщества. Социальные сети заполняются тревожными публикациями, пасторы и проповедники выступают с заявлениями о нравственном разложении общества, появляются призывы к протестам, а некоторые особо ревностные защитники христианских ценностей начинают выяснять отношения со всеми, кто недостаточно категорично осуждает происходящее.

Иногда создаётся впечатление, что само упоминание ЛГБТ вызывает в определённых религиозных кругах примерно такой же ажиотаж, какой когда-то вызывали игрушки Beyblade среди подростков. Разница лишь в том, что подростки хотя бы понимали, ради чего устраивают свои соревнования.

Впрочем, определённый прогресс всё-таки наблюдается. Если раньше особо эмоциональные сообщения и обвинения появлялись преимущественно в публичных обсуждениях, то теперь некоторые предпочитают отправлять их в личные сообщения. По крайней мере, определённое представление об этике коммуникации постепенно формируется. Хотя содержание этих сообщений по-прежнему оставляет немало вопросов.

Сразу обозначу свою позицию, поскольку опыт показывает, что без этого дальнейший разговор рискует превратиться в очередное обсуждение того, насколько правильно я верю.

Я верующий человек, придерживаюсь традиционного религиозного понимания сексуальной этики и не считаю необходимым поддерживать ЛГБТ-движение или участвовать в его мероприятиях. При этом я признаю право других людей на человеческое достоинство, безопасность и защиту от дискриминации. И совершенно не вижу противоречия между этими двумя позициями.

Более того, я считаю, что христианин вполне может не соглашаться с определёнными представлениями о сексуальности, браке и семье, не превращая это несогласие в публичную кампанию унижения людей.

Но, судя по всему, для некоторых представителей религиозной среды подобное различие оказывается слишком сложным.

Ведь гораздо проще объявить очередной крестовый поход против чужих убеждений, чем разобраться в том, каким образом собственная религиозная позиция должна проявляться в отношениях с окружающими.

Насколько хорошо мы понимаем общество, в котором живём?

Начнём с достаточно очевидного обстоятельства.

ЛГБТ-движение давно перестало быть локальным общественным явлением, связанным исключительно с отдельными западными странами. Сегодня вопросы сексуальной ориентации, гендерной идентичности, гражданских прав и общественного признания обсуждаются на международном уровне, присутствуют в политике, законодательстве, образовании, культуре и средствах массовой информации.

Можно по-разному относиться к этим процессам. Можно критиковать отдельные политические требования, не соглашаться с определёнными идеологическими представлениями или считать некоторые общественные изменения несовместимыми со своими религиозными убеждениями.

Но было бы наивно полагать, что всё происходящее представляет собой исключительно результат чьего-то заговора, массового обмана или хорошо организованной пропагандистской кампании.

Разумеется, в любом общественном движении существуют политические интересы, финансовые ресурсы, информационные стратегии и организации, заинтересованные в продвижении определённой повестки. ЛГБТ-движение в этом отношении не является исключением.

Однако сводить поддержку его требований исключительно к манипуляциям означает игнорировать вполне реальную общественную действительность.

Многие люди поддерживают равноправие ЛГБТ не потому, что их кто-то обманул или заставил, а потому, что искренне воспринимают эти вопросы через представления о свободе, достоинстве личности и недопустимости дискриминации.

И с этим обстоятельством необходимо считаться независимо от того, насколько близки нам подобные взгляды.

Здесь возникает вопрос: чего именно рассчитывают добиться религиозные организации, когда организуют агрессивные кампании против ЛГБТ?

Убедить общество отказаться от уже сформировавшихся представлений? Заставить людей изменить сексуальную ориентацию? Добиться того, чтобы государство регулировало частную жизнь граждан в соответствии с богословскими убеждениями определённой конфессии?

Или всё-таки речь идёт преимущественно о возможности публично продемонстрировать собственную религиозную принципиальность?

Мне кажется, последний вариант заслуживает значительно большего внимания, чем принято признавать.

Почему агрессивная борьба иногда помогает тем, против кого она направлена

В общественной коммуникации существует достаточно известное явление: попытка подавить или дискредитировать определённую позицию иногда приводит к совершенно противоположному результату.

Чем эмоциональнее звучат обвинения, чем грубее становятся высказывания и чем активнее предпринимаются попытки заставить людей замолчать, тем больше внимания привлекается к самой теме.

В некоторых случаях подобная реакция даже усиливает сочувствие к тем, против кого направлена критика.

Представим вполне обычную ситуацию.

В городе планируется проведение Марша равенства. Организаторы объявляют о мероприятии, объясняют его цели и приглашают желающих принять участие.

Но затем появляются религиозные активисты, которые начинают публично называть участников марша оскорбительными словами, распространять устрашающие заявления, организовывать агрессивные контрдемонстрации и представлять происходящее едва ли не как начало окончательного нравственного разрушения общества.

Как это выглядит со стороны человека, который не принадлежит ни к ЛГБТ-сообществу, ни к религиозной организации?

Вполне возможно, что такой человек вообще не собирался участвовать в марше и не особенно интересовался его тематикой.

Но теперь он видит людей, которые требуют уважения к себе, и тех, кто публично их оскорбляет.

И совершенно необязательно разделять все взгляды организаторов мероприятия, чтобы в подобной ситуации почувствовать сочувствие именно к ним.

Разумеется, нельзя утверждать, что любая критика ЛГБТ автоматически увеличивает число сторонников движения. Общественные реакции значительно сложнее, а спокойная и аргументированная дискуссия может иметь совершенно другой результат.

Но агрессивная религиозная риторика действительно способна превращаться в своеобразную рекламу тех идей, против которых она направлена.

Причём рекламой, за которую организаторам движения даже не приходится платить.

Особенно странно наблюдать это со стороны пасторов и религиозных лидеров, которые, казалось бы, должны хорошо понимать значение публичного слова и ответственность за его последствия.

Получается весьма любопытная ситуация: человек убеждён, что защищает христианские ценности, но своим поведением формирует у окружающих представление о христианстве как о религии агрессии, нетерпимости и постоянного вмешательства в чужую жизнь.

И после этого мы удивляемся, почему молодые люди всё чаще воспринимают религиозные организации с недоверием.

Обязаны ли верующие постоянно кого-то обличать?

Здесь обычно возникает вполне ожидаемое возражение.

А как же библейская заповедь обличать ближнего? Разве верующий человек не обязан открыто говорить о том, что считает неправильным?

В книге Ваикра, или Левит, 19:17 действительно содержится заповедь: «Увещевай ближнего твоего, и не понесёшь за него греха».

Но мне кажется, прежде чем использовать этот текст в качестве универсального оправдания публичных религиозных кампаний, стоило бы внимательнее рассмотреть его содержание.

Прежде всего, в самой заповеди речь идёт об отношениях с ближним, а не о предоставлении человеку неограниченного права контролировать нравственную жизнь всего общества.

Более того, непосредственно перед этим говорится о запрете ненавидеть брата в своём сердце, а следующий стих содержит заповедь любить ближнего как самого себя.

Иными словами, увещевание здесь невозможно рассматривать отдельно от отношения к человеку.

В еврейской традиции этот вопрос получил достаточно подробное обсуждение. В Талмуде, в трактате Арахин 16б, рассматриваются границы увещевания, в том числе недопустимость унижения человека. А в трактате Йевамот 65б приводится мысль о том, что подобно обязанности говорить слова, которые могут быть услышаны, существует обязанность не говорить того, что заведомо не будет принято.

Разумеется, эти положения имеют собственный религиозно-правовой контекст и не являются готовой инструкцией для современных общественных дискуссий.

Но сам принцип заслуживает внимания.

Какой смысл в обличении, если его единственным результатом становится унижение другого человека и ещё большее отчуждение от религии?

Неужели мы действительно считаем, что человек пересмотрит свои убеждения после того, как его публично оскорбили, назвали нравственно неполноценным или пригрозили ему Божественным наказанием?

Я вполне допускаю, что в некоторых религиозных сообществах подобные методы воспринимаются как проявление духовной смелости.

Но мне трудно понять, какое отношение эта смелость имеет к ответственности за собственные слова.

Ведь одно дело — объяснять собственные убеждения человеку, который действительно хочет их услышать. И совершенно другое — навязывать эти убеждения незнакомым людям, которые не просили у нас религиозных наставлений.

А если молчание воспримут как согласие?

Есть ещё один аргумент, который я неоднократно слышал в подобных обсуждениях.

Если христиане не будут публично протестовать против ЛГБТ, окружающие могут решить, что церковь поддерживает происходящее.

Но почему выражение несогласия обязательно должно сопровождаться оскорблениями?

Разве невозможно спокойно объяснить религиозную позицию, не устраивая вокруг неё очередной общественный конфликт?

Разве нельзя сказать, что определённая церковь придерживается традиционного понимания брака, не объявляя при этом людей с другой сексуальной ориентацией врагами общества?

И почему вообще религиозная организация должна постоянно доказывать собственную верность Богу через публичное осуждение окружающих?

Ведь если церковь действительно имеет сформированное богословское учение, то его содержание не должно зависеть от количества протестных плакатов, громкости выступлений или числа оскорбительных публикаций в социальных сетях.

Я не предлагаю религиозным общинам отказываться от собственных убеждений ради общественного одобрения.

Но мне кажется, что между верностью религиозным принципам и демонстративной враждебностью существует достаточно большое пространство для разумного человеческого поведения.

Именно в этом пространстве, на мой взгляд, и должна происходить содержательная дискуссия.

А тем, кто предпочитает вести себя как религиозные уличные хулиганы, я бы предложил хотя бы не представлять собственную манеру общения как обязательный стандарт христианского поведения.

Что на самом деле произошло в Содоме и Гоморре?

Теперь хотелось бы обратиться к одному из самых популярных библейских аргументов, который практически неизбежно появляется в дискуссиях о гомосексуальности.

Речь, разумеется, об истории Содома и Гоморры.

В христианской среде эти города давно превратились в своеобразный универсальный символ сексуальной распущенности. Стоит только начать разговор о ЛГБТ, как практически обязательно найдётся человек, который напомнит об уничтожении Содома.

Причём иногда складывается впечатление, что вся история этих городов сводится исключительно к одному вопросу.

Но действительно ли библейский текст позволяет сделать настолько узкий вывод?

Сразу уточню: я вовсе не собираюсь утверждать, что в истории Содома отсутствует тема сексуального насилия или что традиционные религиозные представления о сексуальной этике не имеют собственных текстуальных оснований.

Однако история Содома в библейской и еврейской традиции значительно шире вопроса сексуального поведения.

И если мы хотим использовать её для нравственных выводов, было бы разумно рассматривать не только те элементы повествования, которые удобно применять к современным общественным спорам.

В книге Бытие, в 18-й главе, Всевышний говорит о великом вопле Содома и Гоморры и тяжести их греха.

Уже само упоминание вопля заслуживает внимания.

Кто именно взывает? Что происходит в этих городах? Почему их нравственное состояние становится предметом столь сурового Божественного суда?

В дальнейшем, в 19-й главе, описывается попытка жителей Содома совершить групповое сексуальное насилие над гостями Лота.

И здесь важно обратить внимание на обстоятельство, которое нередко оказывается за пределами популярных религиозных рассуждений.

Перед нами не история добровольных отношений между взрослыми людьми, а повествование об угрозе насилия, коллективном унижении чужаков и грубейшем нарушении обязанностей гостеприимства.

Сводить этот эпизод исключительно к вопросу сексуальной ориентации означает игнорировать сам характер описанного преступления.

Но особенно интересно, что еврейская традиция рассматривает нравственное состояние Содома ещё шире.

Город, в котором помощь бедному стала преступлением

В мидрашической литературе Содом предстаёт обществом, где жестокость и равнодушие к нуждающимся приобрели характер общественного порядка.

В частности, в Пиркей де-Рабби Элиэзер, глава 25, приводится предание о девушке, которая тайно помогала бедному человеку, принося ему пищу.

Жители города заметили, что нищий, вопреки их ожиданиям, продолжает жить, и решили выяснить причину.

Когда стало известно, что девушка его кормит, её подвергли жестокому наказанию. Согласно этому преданию, именно её страдание и вопль стали одним из выражений того беззакония, которое достигло Всевышнего.

В разных мидрашических версиях детали этой истории различаются. И, разумеется, необходимо понимать, что перед нами не историческая хроника, а религиозное предание, раскрывающее нравственный смысл библейского повествования.

Но какое удивительное представление об общественном зле здесь возникает.

Город оказывается виновным не просто потому, что отдельные его жители совершают преступления.

Проблема заключается в том, что само общество начинает воспринимать жестокость как норму, а милосердие — как нарушение установленного порядка.

Помочь голодному человеку становится опасно.

Проявить сострадание означает выступить против принятых правил.

А человек, который пытается спасти другого от смерти, превращается в преступника в глазах окружающих.

Мне кажется, это значительно более страшная картина нравственного разложения, чем многие привычные религиозные представления о Содоме.

Ведь здесь зло уже не ограничивается отдельными человеческими поступками.

Оно становится общественной системой.

Причём системой, в которой люди не просто перестают помогать друг другу, но и начинают преследовать тех, кто ещё сохранил способность к состраданию.

И здесь возникает вопрос, который мне хотелось бы адресовать прежде всего религиозным людям.

Неужели мы действительно уверены, что подобное нравственное состояние общества можно определить исключительно по его отношению к сексуальности?

Что говорил о Содоме пророк Иезекииль?

В книге пророка Иезекииля есть достаточно прямое объяснение нравственного состояния Содома.

В 16-й главе, 49-м стихе, говорится:

«Вот в чём было беззаконие Содомы, сестры твоей и дочерей её: в гордости, пресыщении и праздности, и она руки бедного и нищего не поддерживала».

Далее, в следующем стихе, пророк говорит о высокомерии и совершении мерзостей перед Всевышним.

Поэтому было бы неправильно утверждать, что Иезекииль сводит грех Содома исключительно к социальной несправедливости.

Но столь же неправильно игнорировать то, что он совершенно определённо называет гордость, материальную пресыщенность и равнодушие к нуждающимся среди основных проявлений его беззакония.

Обратите внимание на эту деталь.

Речь идёт об обществе, в котором люди обладают достатком, живут в относительном благополучии, имеют возможность помогать другим, но предпочитают этого не делать.

И проблема заключается не только в отсутствии благотворительности.

За этим стоит определённое представление о человеке, согласно которому чужая беда не заслуживает внимания, а благополучие сильных и обеспеченных не предполагает никакой ответственности перед слабыми.

Теперь попробуем перенести этот нравственный вопрос в современную действительность.

Что происходит, когда религиозная организация демонстрирует исключительную активность в вопросах чужой сексуальной жизни, но практически не замечает бедности, насилия, коррупции, злоупотреблений властью и унижения человеческого достоинства?

Что происходит, когда пастор способен посвятить несколько часов проповеди осуждению ЛГБТ, но предпочитает не замечать финансовых злоупотреблений внутри собственной общины?

Или когда религиозные активисты готовы организовать массовую демонстрацию против Марша равенства, но не проявляют сопоставимой активности в защите людей, пострадавших от жестокости, эксплуатации и несправедливости?

Разумеется, я не утверждаю, что все христианские общины ведут себя подобным образом. Многие верующие действительно занимаются благотворительностью, помогают беженцам, поддерживают нуждающихся и защищают людей от насилия.

И именно поэтому мне кажется особенно несправедливым, когда публичный образ христианства начинают определять наиболее агрессивные представители религиозной среды.

Но сам вопрос остаётся.

Почему некоторые люди настолько внимательно исследуют чужие нравственные недостатки и при этом проявляют удивительную снисходительность к собственным?

Когда религиозная принципиальность становится удобной формой лицемерия

Есть одна особенность подобных общественных кампаний, которая лично у меня вызывает немало вопросов.

Осуждать человека, принадлежащего к другой социальной группе, достаточно легко.

Особенно если этот человек не является членом нашей общины, не имеет никакого влияния на нашу жизнь и не может потребовать от нас реальной ответственности.

Можно выступить с громким заявлением, получить одобрение единомышленников, собрать множество положительных комментариев и почувствовать, что сегодня была одержана очередная победа в борьбе за нравственность.

При этом подобная деятельность практически ничего не требует от самого человека.

Ему не нужно пересматривать собственное поведение, признавать ошибки, решать сложные проблемы внутри общины или вступать в конфликт с влиятельными религиозными руководителями.

Достаточно найти общественную группу, которая не соответствует его представлениям о правильной жизни, и сделать её объектом очередной кампании.

Но насколько подобная деятельность действительно связана с духовной ответственностью?

Ведь если мы внимательно посмотрим на нравственные требования библейских пророков, то обнаружим, что значительная часть их критики направлена вовсе не против людей, находящихся за пределами религиозного сообщества.

Пророки постоянно обращаются к собственному народу.

Они говорят о несправедливых судах, эксплуатации бедных, продажности руководителей, лицемерном богослужении, жестокости и равнодушии к слабым.

Иными словами, речь идёт прежде всего об ответственности тех, кто уже считает себя принадлежащим к народу Всевышнего.

Это обстоятельство почему-то гораздо реже становится центральной темой современных религиозных протестов.

Возможно, потому, что бороться с чужими убеждениями значительно проще, чем менять собственное поведение.

Почему история одной девушки имеет такое значение?

Мне хотелось бы ещё раз вернуться к мидрашическому рассказу о девушке, которая помогала бедняку в Содоме.

На первый взгляд, перед нами достаточно простой сюжет.

Человек увидел другого человека, нуждающегося в помощи, и решил поделиться с ним пищей.

Никакого выдающегося героизма. Никаких громких заявлений. Никаких попыток изменить политическое устройство города.

Обычный человеческий поступок, который в нормальном обществе вообще не должен был бы привлекать особого внимания.

Но именно этот поступок обнаруживает нравственное состояние всего окружающего общества.

Потому что там, где милосердие становится преступлением, проблема заключается уже не в отдельном жестоком человеке.

Проблема заключается в том, что общество утратило способность отличать добро от зла.

И мне кажется, именно здесь находится один из наиболее важных смыслов этого предания.

Нравственное состояние общества определяется не только тем, какие законы оно провозглашает и какие ценности публично защищает.

Оно определяется ещё и тем, как люди относятся к тем, кто слабее, беднее, уязвимее или просто отличается от большинства.

Можно сколько угодно говорить о защите традиционных ценностей, но если при этом мы перестаём видеть в другом человеке человека, возникает вполне закономерный вопрос о содержании самих этих ценностей.

И совершенно необязательно соглашаться с чужим образом жизни, чтобы признавать за человеком право на уважительное отношение.

Более того, именно в ситуации несогласия подобное отношение приобретает особое значение.

Ведь уважать человека, который полностью разделяет наши взгляды, относительно легко.

Гораздо сложнее сохранять человеческое достоинство в отношениях с тем, чьи убеждения или поступки мы считаем неправильными.

Но разве не здесь и проявляется действительное содержание наших нравственных принципов?

Вопрос не в том, поддерживаем ли мы ЛГБТ

Я прекрасно понимаю, что после всего сказанного кто-то вновь захочет выяснить, поддерживаю ли я ЛГБТ, изменились ли мои религиозные убеждения и насколько моя позиция соответствует представлениям определённых христианских организаций.

Поэтому повторю ещё раз.

Я не считаю необходимым отказываться от традиционного религиозного понимания сексуальной этики. Не собираюсь убеждать верующих участвовать в Маршах равенства и совершенно не отрицаю права религиозных общин публично объяснять собственное учение.

Но я также не считаю, что религиозные убеждения дают человеку право унижать окружающих, распространять о них ложные сведения, оправдывать агрессию или превращать несогласие в ненависть.

И уж тем более мне трудно принять представление о том, что подобное поведение является проявлением особой духовной зрелости.

В конце концов, если мы действительно хотим говорить о библейской нравственности, было бы разумно рассматривать её во всей полноте.

Не только те тексты, которые удобно использовать для осуждения чужого поведения.

Но и те, которые требуют от нас справедливости, милосердия, честности, ответственности за собственные слова и способности замечать страдания других людей.

История Содома и Гоморры, как мне кажется, особенно хорошо показывает опасность избирательного отношения к Писанию.

Мы настолько привыкли использовать эти города как символ определённых сексуальных грехов, что иногда совершенно перестаём замечать другие стороны библейского повествования.

Гордость. Жестокость. Пресыщенность. Равнодушие к бедным. Унижение чужаков. Превращение несправедливости в общественную норму.

Всё это тоже относится к истории Содома.

И если мы собираемся использовать её как предупреждение современному обществу, было бы неплохо помнить обо всём перечисленном.

Мне кажется, что религиозному миру вообще стоило бы несколько осторожнее обращаться с привычкой постоянно искать нравственную угрозу за пределами собственных общин.

Потому что иногда гораздо более серьёзные проблемы находятся непосредственно среди тех, кто громче остальных заявляет о своей духовной чистоте.

И, возможно, прежде чем в очередной раз организовывать кампанию против людей, чья личная жизнь не соответствует нашим убеждениям, стоило бы задать себе достаточно простой вопрос.

А что происходит с нашей собственной способностью к состраданию, справедливости и уважению человеческого достоинства?

Ведь в мидрашическом рассказе о Содоме девушка погибает не за нарушение сексуальных запретов. Её наказывают за то, что она проявила милосердие к голодному человеку.

И именно её вопль становится свидетельством нравственного состояния целого города.

Поэтому, когда в следующий раз кто-нибудь захочет напомнить окружающим о грехах Содома, я бы предложил сначала вспомнить, как жители этого города относились к людям, нуждавшимся в помощи.

Возможно, после этого разговор о нравственности приобретёт несколько иное содержание.

Потому что гораздо проще осуждать чужую жизнь, чем внимательно посмотреть на собственную.

← Все записи